Война длилась уже третий год, и в аиле не осталось здоровых взрослых мужчин, поскольку все они были на фронте, включая моего старшего брата Садыка. В связи с этим бригадир поручил Джамиле, жене Садыка, выполнять работу, традиционно считавшуюся мужской — перевозить зерно на станцию. Чтобы успокоить старших, меня, подростка, направили сопровождать её, а также обещали прислать с нами Данияра.
Джамиля отличалась стройной и статной фигурой, миндалевидными глазами насыщенного чёрного цвета, была выносливой и ловкой. Она умела ладить с соседками, но в случае обиды не уступала в словесной перепалке. Я глубоко любил Джамилю, и она отвечала мне взаимностью. Кажется, что и моя мать втайне надеялась, что когда-нибудь Джамиля станет хозяйкой нашего семейства, живущего в мире и благополучии.
На току я встретил Данияра, о котором ходили слухи, что он в детстве остался сиротой, несколько лет скитался по дворам, а затем отправился жить к казахам в Чакмакскую степь. Его нога была ранена и плохо сгибалась, поэтому после возвращения с фронта его назначили работать с нами. Он был замкнутым человеком, в аиле считался странным, и к нему относились с некоторой настороженностью. Однако в его молчаливой задумчивости чувствовалась особая глубина, из-за которой мы не позволяли себе обращаться с ним слишком фамильярно.
Джамиля либо смеялась над Данияром, либо вовсе не замечала его, что могло бы вызвать раздражение у любого, но он смотрел на неё с мрачным восхищением.
Однажды наша работа с Джамилей закончилась печально. Среди мешков был один тяжёлый, весом около семи пудов, который мы поднимали вместе. На току мы положили этот мешок в бричку нашего напарника. На станции Данияр внимательно осмотрел груз, а, увидев усмешку Джамили, взвалил мешок на спину и пошёл. Джамиля догнала его и попросила бросить мешок, объяснив, что это была шутка, но он твёрдо отказался и продолжил идти, всё сильнее опираясь на раненую ногу. Вокруг воцарилась гробовая тишина, люди призывали его бросить груз, но кто-то уверенно сказал, что он этого не сделает.
Весь следующий день Данияр держался спокойно и молчаливо. Возвращаясь со станции поздно вечером, он неожиданно запел. Меня поразила страсть и сила его мелодии. В этот момент я стал понимать его странности — мечтательность, уединённость, молчаливость. Песни Данияра глубоко волновали меня. При этом Джамиля заметно изменилась.
Каждый вечер, возвращаясь в аил, я видел, как Джамиля, тронутая и взволнованная его пением, всё ближе подходила к бричке и протягивала руку к Данияру, но затем опускала её. В её душе нарастало что-то, требовавшее выхода, и она боялась этого.
Однажды, когда мы ехали со станции, Данияр вновь начал петь, и Джамиля села рядом, осторожно прислонив голову к его плечу. Песня внезапно оборвалась, когда она порывисто обняла его, но тут же спрыгнула с брички и, сдерживая слёзы, резко сказала, чтобы он не смотрел на неё и ехал дальше.
Вечером на току я увидел, как Джамиля пришла с реки, села рядом с Данияром и прижалась к нему. Он тихо шептал её ласковыми казахскими и киргизскими именами.
Скоро подул степной ветер, небо потемнело, начались холодные дожди — предвестники снега. Я заметил, как Данияр шёл с вещмешком, а рядом шла Джамиля, держа одной рукой ремень его мешка.
В аиле разгорелись многочисленные разговоры и сплетни. Женщины осуждали Джамилю за то, что она ушла из обеспеченной семьи к бедняку. Кажется, только я был не склонен её осуждать.
