На крутом рубеже, обращаясь в прошлое, возникают первые воспоминания о моих детских годах, примерно в три года. Мне тридцать пять лет, и я нахожусь в горах среди острых скал и сверкающих вершин. Прошедшее предстаёт передо мной как сплетение множества событий, охватывающее весь мой жизненный путь — от младенческого возраста до настоящего момента осознания, а будущее ускользает вперед, словно стремительный поток, ведущий вниз к неизбежному концу. Через тридцать пять лет моё тело покинет меня, и чувства изольются, подобно водопаду ледника. Моё самосознание обнажено, я стою среди устаревших понятий и рассудочных истин, которые утратили свою силу. Архитектура смыслов проявляется в ритме, а смысл жизни сводится к самой жизни, выраженной в ритмах времени и мимике проходящих событий. Радуга смыслов вспыхивает на каплях, подобно водяным струям. Обращаясь к своему младенческому «я», я приветствую его словами: «Здравствуй, ты, странное!»
Я помню, как впервые начал осознавать себя в бессвязных бредовых образах. Сознания тогда не было, отсутствовали мысли, мир и «я». Существовал лишь растущий, вихревой поток, сверкающий красными огнями, стремительно мчавшийся вперёд. Позже возник образ шара, устремлённого внутрь, который пытался постичь бесконечность, но сгорал и истощался, не в силах справиться с этим.
Мне рассказывали, что в то время у меня была высокая температура, я долго болел скарлатиной и корью.
Мир и мысли постепенно оседали на появившемся «я», сознание формировалось медленно: ещё не было чёткого разделения на «я» и «не-я». Из хаоса рождались первые образы и мифы, из дыхания беспорядка выступали очертания реальности. Моя голова была вовлечена в мир, а тело ещё оставалось в утробе, ноги извивались змееподобными мифами, окружающими меня. Это не был сон, так как не было пробуждения; скорее, это было заглядывание назад, в уходящее сознание. Там я увидел нечто бегущее и проникающее в меня, связанное с образом старухи — огненной, с болезненными глазами. Я пытался спастись от неё, изо всех сил стараясь избавиться от преследования.
Представляется храм — храм тела, который восстанет через три дня. В стремительном бегстве от старухи я врываюсь внутрь храма, оставляя её снаружи, и оказываюсь под сводами рёбер, в алтарной части, под куполом черепа. Здесь я остаюсь и слышу крики: «Идёт, уже близко!» Приходит он, жрец, и смотрит на меня, произнося слово «Я…». Этот момент приходит, наступает осознание «я».
Вижу расправленные крылья рук — жест знакомый нам, выраженный в дугах надбровных арок.
Внешний мир начинает проникать в моё сознание: появляются образы комнат и коридоров, в которые, войдя, невозможно вернуться обратно, погружаешься в окружение предметов, пока ещё неясных и непонятных. Среди кресел в серых чехлах, в табачном дыму, возникает образ бабушки с голым черепом, прикрытым чепцом, и в её облике ощущается что-то грозное. В лабиринтах коридоров приближается доктор Дорионов, представляющийся мне минотавром с бычьей головой. Мир окружает меня змееподобными мифами, колебаниями летящих линий на обоях. Я переживаю период катакомб, когда стены кажутся проницаемыми, и при их разрушении передо мной предстанет пустыня с Льва, которого я слышал приближающимся — с его косматой гривой и оскаленной пастью. Позже мне говорили, что Лев был собакой сенбернаром, которая приходила к играющим детям на Собачью площадь. Однако это было не сном и не явной реальностью, но Лев реально существовал, и его приближение сопровождалось криками.
Жизнь — это процесс роста; в её нарастаниях появляется первый образ. Первые мифические образы включали человека, связанного с бабушкой, и старуху, в которой угадывались черты хищной птицы, а также образы быка и льва.
Внешний мир стал проникать в моё сознание вместе с квартирой, где я начал жить в отвалившейся от меня реальности. Комнаты воспринимались как кости древних существ, знакомых мне, и память о прежних состояниях сохранялась во мне как память о памяти, отражаясь на всём моём восприятии.
Мой отец, летящий в клуб и университет, с красным лицом в очках, предстает мне как огненный Гефест, угрожающий бросить меня в пучину хаоса. В зеркалах отражается бледное лицо тёти Доги, бесконечно множащееся, в нём слышится дурной звук, напоминающий капли воды. В детстве я жил с нянечкой Александрой, чей голос не запомнился, она была немым правилом, с которым надо было жить. Вместе с ней я пробирался через тёмный коридор на кухню, где открывалась огненная пасть печи, а кухарка боролась с огнём кочергой. Мне казалось, что меня спас трубочист, вытащивший меня через дымоход из красного хаоса огненных языков. По утрам, глядя из кроватки на коричневый шкаф с темными сучками, я видел икону, на которой волхвы склонялись над младенцем, среди них был чёрный мавр. Этот мир был мне знаком, и продолжением нашей квартиры стала арбатская Троицкая церковь, где в голубом дыму ладана звучал голос Золотого Горба, вещавшего древность, и слышался призыв: «Благослови, владыко, кадило».
Мифы продолжились сказкой и балаганной игрой Петрушки. Уже без няни Александры, гувернантка Раиса Ивановна читала мне о королях и лебедях. В гостиной звучали песни, полусон смешивался с сказкой, а в неё вплетался голос.
Сознание ещё не выработало понятий, я мыслю метафорами. Пережил обморок, в котором падал и проваливался, возможно, к зубному врачу Пфефферу, жившему под нами. Папины небылицы и страшные звуки за стеной соседа Христофора Помпула, который искал в Лондоне статистические данные, пугали меня. Голос древности ещё звучал внутри, память о ней воспринималась как образы титанов.
Понятия служат щитом от титанов.
Я ощупью исследую космос, смотрю на московские дома из окон нашего арбатского дома.
Этот мир разрушился мгновенно и расширился в безбрежность деревни Касьяново, где мы проводили лето. Комнаты исчезли, появились пруд с тёмной водой, купальня, переживание грозы и грома, скопление электричества, которое успокаивал отец, и нежный взгляд Раисы Ивановны.
Вернувшись в Москву, наша квартирка казалась тесной.
Наш отец, профессор и математик Михаил Васильевич Летаев, имел кабинет, заполненный книгами и вычислениями. К нам приходили другие математики, которых мать не любила и боялась. Она опасалась моего преждевременного развития и боялась, что я стану математиком. По утрам, играя и дурачась, я ласкался к матери, называя себя ласковым Котиком.
Мать уезжала в карете на оперу или бал с Поликсеной Борисовной Блещенской, рассказывая о своей жизни в Петербурге, которую отец называл пустой и чуждой.
По вечерам из гостиной доносилась музыка — мама играла, и комнаты наполнялись звуками сфер, открывая тайные смыслы. Музыка продолжала мою игру.
В гостиной я слышал топот ног и устраивавшийся «вертеп». Фигурка Рупрехта, подаренная Соней Дадарченко и связанная Раисой Ивановной красной змейкой под названием якке, перебиралась со сени зелёной ели на шкафчик и долго смотрела на меня, затем исчезала. Музыка продолжала сопровождать меня, Рупрехт был клоуном красно-жёлтого цвета, подобным червячку.
Отец принёс мне библию и читал о рае, Адаме, Еве и змее — красной змее Якке. Я понимал, что буду изгнан из рая, Раиса Ивановна отнимет меня от нежностей детства. Раисы Ивановны больше не было рядом. Я вспоминал ушедшие дни как алмазные праздники, а теперь дни стали обычными буднями.
Меня удивляли закаты, когда небо окрашивалось в кроваво-красный цвет, заливая комнаты. Огромное солнце, напоминающее диск, протягивало к нам свои лучи.
О духах, духовниках и духовном я слышал от бабушки. Я почувствовал дыхание духа, который входил в сознание, словно рука в перчатке, вырастал из тела голубым цветком, раскрывался чашей, над которой кружилась голубка. Оставленный Котик сидел в кресле, а над ним порхало «я» в трепете крыльев, озарённое светом. Появлялся Наставник, и нерожденная королевна была со мной; мы встретились позже и узнали друг друга.
Я носил духовную ризу, облекался в одежду света, а крыльями хлопали полукруги моего мозга. Сознание духа было невыразимо, и я молчал.
Мир стал для меня непонятен, опустел и остыл. О распятии на кресте я слышал от отца и ждал его.
Миг, комната, улица, деревня, Россия, история и мир — это цепь расширений моего сознания вплоть до этого момента осознания. Я знаю, что, распиная себя, пройду второе рождение, пробью лёд слов и понятий, и Слово вспыхнет, как солнце — во Христе умираем, чтобы воскреснуть в Духе.
