В период с 1918 по 1920 годы автор фиксировал в дневниковой форме свои непосредственные наблюдения и впечатления от происходящих в России событий. Он охарактеризовал 1918 год как «проклятый» и ожидал ещё более страшных событий в будущем. В своих заметках он с иронией описывал введение нового стиля жизни и упоминал о начале наступления немцев, которое большинством воспринималось с одобрением. Автор передавал увиденное на улицах Москвы, включая эпизод в трамвае, где молодой офицер смущённо признавался в невозможности оплатить проезд.
В столицу возвращается критик Дерман, бежавший из Симферополя, который рассказывал о неописуемом ужасе, царящем там: солдаты и рабочие буквально по колено в крови, а старика-полковника живьём сожгли в топке паровоза. Вокруг звучали слова о том, что ещё не наступило время для объективного и беспристрастного осмысления русской революции, однако автор отмечал, что истинной беспристрастности не будет, а предвзятость станет важным материалом для будущих историков. Он задавался вопросом, почему «страсть» должна принадлежать лишь «революционному народу».
В трамвае царил хаос: сотни солдат с мешками бежали из Москвы, боясь быть отправленными на защиту Петербурга от немцев. Автор встречает пьяного мальчишку-солдата, который, увидев его, плюёт в лицо и обзывает «деспотом». На стенах домов расклеены обвиняющие Троцкого и Ленина в подкупе немцами плакаты. Автор пытается выяснить у знакомого, насколько велики взятки, и получает ироничный ответ. Разговор с полотёрами выявляет пессимистичные настроения: преступники, выпущенные из тюрем, правят страной, и при царе такого не было.
Автор случайно становится свидетелем телефонного разговора, в котором отдаётся приказ расстрелять адъютанта и пятнадцать офицеров. На улицах проходит очередная манифестация с плакатами и песнями революционного содержания, сопровождаемая лицами женщин чувашской и мордовской национальностей и мужчин с преступным выражением, напоминающим каторжников. Автор сравнивает их с древнеримскими каторжниками, отмечая, что на такие лица не нужны клейма — всё и так видно.
В памяти автора всплывают слова Ленина, характеризуемого как низкий и обманчивый политик, чьи речи на съезде Советов вызывают у него отвращение. Лубянская площадь наполнена грязью и суетой, солдаты и рабочие выглядят торжествующими, а в кухне у знакомого появляется солдат с толстым лицом, который говорит, что социализм невозможен, но буржуев следует уничтожить.
В Одессе 12 апреля 1919 года город представлен как мёртвый, грязный порт, где почта не работает с 1917 года, а появление «министра почт и телеграфов» и «министра труда» стало началом всеобщего бездействия. Автор связывает начало хаоса и кровопролития с моментом провозглашения братства, равенства и свободы. Он вспоминает негодование, вызванное его критическими изображениями русского народа, что обижало людей, воспитанных литературой, долгое время порочившей различные социальные слои, кроме обездоленных.
В настоящее время дома погружены во тьму, свет горит лишь в разбойничьих притонах с чёрными знаменами и надписями «Смерть буржуям!». Автор описывает пламенного борца за революцию — человека с неопрятным внешним видом и одержимостью «пламенной любовью к человеку» и «жаждой справедливости». Народ представлен как двуликое явление: в одном преобладает Русь, в другом — Чудь, и в каждом из них присутствует крайняя изменчивость настроений. Народ сам говорит о себе, что из него может вырасти и дубина, и икона, в зависимости от того, кто им руководит — Сергий Радонежский или Емелька Пугачёв.
Сообщается о новых успехах Красной Армии, в том числе о расстреле 26 черносотенцев в Одессе. Автор предвидит начало в городе дикого разграбления, подобного тому, что уже происходит в Киеве, где происходит «сбор» одежды и обуви. Днём в городе царит страх, все заперты в домах, ощущая себя покорёнными кем-то, кого считают страшнее печенегов, а завоеватель ведёт себя вызывающе.
По Дерибасовской движется большая толпа, сопровождающая красный гроб с телом жулика, выданного за «павшего борца», а также собираются матросы в бушлатах, играющие на гармонях, танцующие и выкрикивающие непристойные слова. Город становится «красным», и толпа на улицах меняется: новые лица лишены простоты и вызывают отвращение своей злой тупостью и угрюмая покорностью.
Автор вспоминает Марсово поле, где, по его мнению, совершалась насмешка над мёртвыми революционерами, лишёнными честного христианского погребения, запертыми в красные гробы и противоестественно похороненными в центре города. Он удивляется языку газетной цитаты, в которой крестьяне требуют коммуну, лишь бы избавиться от кадетов.
На плакатах проглядывает предупреждение Деникину не посягать на чужие земли. В одесской чрезвычайной комиссии появилась новая мода расстрелов — над клозетной чашей. Газеты предупреждают о скором прекращении электричества из-за полного истощения топлива, а фабрики, железные дороги и трамваи остановлены. Город страдает от отсутствия воды, хлеба и одежды.
Поздним вечером к автору вместе с «комиссаром» приходят измерять комнаты с целью уплотнения проживания пролетариата. Автор замечает, что применение терминов «комиссар» и «трибунал» оправдывает насилие, совершаемое под предлогом революционных идеалов.
Красноармейцы характеризуются распущенностью: с папиросой во рту, мутными глазами, неряшливо одеты, часовые развалились у входов в реквизированные дома. Иногда на посту сидят бродяги с оружием — немецким тесаком и кинжалом. Призывы к действию звучат в русском духе: «Вперёд, родные, не считайте трупы!»
В Одессе продолжаются расстрелы: пятнадцать человек казнены, список опубликован. Из города отправлено два поезда с продовольствием для защитников Петербурга, в то время как сама Одесса страдает от голода. Заметки автора обрываются здесь; позднее, перед бегством из Одессы в январе 1920 года, он не может найти своих дневниковых записей, надёжно зарытых в землю.
