Поступление в казанский университет произошло по совету соседа по дому, гимназиста Н. Евреинова, который, наблюдая за моим увлечением чтением, считал меня предназначенным для науки. Бабушка провожала меня в Казань, и несмотря на некоторое отдаление, я ощущал, что, возможно, вижу её в последний раз. В Казани я поселился в небольшой квартире семьи Евреиновых, живших бедно, что вызывало у меня чувство вины за получаемую помощь. Старший сын, Евреинов, был занят своими юношескими заботами и не замечал трудностей матери, а его брат был ещё менее внимателен к семейным проблемам. Хотя Евреинов с удовольствием обучал меня, серьёзно заниматься моим образованием не мог.
Жестокие условия жизни лишь укрепляли во мне понимание того, что личность формируется через сопротивление окружающим обстоятельствам. Поддержку в пропитании я находил на пристанях Волги, где всегда можно было найти работу за небольшую плату. Мои интересы и опыт привлекали меня к среде грузчиков, нищих и мошенников, среди которых я познакомился с вором Башкиным, умным и страстным человеком, и торговцем краденым Трусовым. Часто мы вместе проводили ночи, обсуждая сложность жизни и человеческие отношения, и я понимал, что моя дорога могла бы совпасть с их, если бы не стремление, пробуждённое чтением, к чему-то более значительному.
Позже я встретил студента Гурия Плетнёва — талантливого, но неразвивающего свои способности молодого человека, жившего в трущобе «Марусовка» вместе с другими студентами и маргиналами. Переехав туда, мы делили койку, но спали в разное время, а жили в помещении, принадлежащем своднице Галкинной, которой Гурий платил развлечениями и музыкой. Я наблюдал за жизнью обитателей трущобы и задавался вопросом о смысле происходящего. Гурий был для них своеобразным утешителем и вдохновителем, пользовался уважением даже у старшего городового Никифорыча, который следил за порядком в квартале. Зимой в «Марусовке» была арестована группа, пытавшаяся организовать подпольную типографию, и я впервые принял участие в конспиративных делах, выполнив поручение Гурия, хотя тот не стал вводить меня в подробности, ссылаясь на мою молодость.
Тем временем Евреинов познакомил меня с учеником учительского института Миловским, у которого собирался кружок для изучения работ Джона Стюарта Милля с комментариями Чернышевского. Моя неопытность и молодость затрудняли понимание этих текстов, и я не проникся чтением, предпочитая возвращаться к жизни на Волге и труду грузчиков, где ощущал «героическую поэзию труда». В артели грузчиков, разгружавших баржу, я впервые испытал трудовую радость.
Познакомившись с Андреем Деренковым, владельцем небольшой бакалейной лавки и обладателем обширной библиотеки запрещённых книг, я оказался в кругу народников, чья деятельность была направлена на помощь нуждающимся. В доме Деренкова я впервые встретил его сестру Марию, выздоравливающую после нервного заболевания, чьё присутствие производило на меня глубокое впечатление. Вечерами у Деренкова собирались студенты, озабоченные судьбой русского народа и будущим страны. Я понимал задачи этих людей и относился к ним с симпатией, хотя они смотрели на меня скорее как на необработанный материал. Среди посетителей дома был и «Хохол» — крупный, спокойный человек с бородой и бритой головой, недавно вернувшийся из ссылки.
Осенью мне пришлось искать новую работу, которую я нашёл в пекарне Василия Семёнова. Этот период был одним из самых тяжёлых в моей жизни: тяжёлая работа не оставляла времени на учёбу и общение с Деренковым. Несмотря на убеждённость в значимости моего труда среди народа, сослуживцы воспринимали меня как шутника, а сами регулярно посещали публичные дома, в которых я не участвовал, хотя меня интересовали вопросы отношений между полами. «Девушки» жаловались на «чистую публику», и это вызывало у меня чувство горечи.
В это время я познакомился с новой для себя, враждебной идеей, услышав её от полузамёрзшего человека по имени Жорж, которого подобрал на улице. Жорж, гувернёр у сына помещицы, которая ушла от мужа, считал труд и прогресс лишними и вредными, полагая, что человеку для счастья достаточно простых вещей — тёплого угла, хлеба и любимой женщины. Размышляя над этим, я до утра бродил по городу.
Доходы от лавки Деренкова были недостаточны, и он решил открыть булочную, где я стал помощником пекаря и следил за порядком. Пекарь Лутонин часто рассказывал сны и уделял внимание девушке, навещавшей его и получавшей украденное из булочной, она же была крестницей городового Никифорыча. Мария Деренкова жила при булочной, и я боялся смотреть ей в глаза. Позже я узнал о смерти бабушки, которая случилась семь недель назад, о чём сообщили мне через письмо двоюродного брата. Оказалось, что мои братья и сестра с детьми жили за её счёт, питаясь милостыней.
Никифорыч проявил интерес ко мне и пекарне, приглашая на чай и расспрашивая о студентах, а его молодая жена проявляла ко мне знаки внимания. От него я услышал теорию о невидимой нити, соединяющей всех подданных империи с императором, который, подобно пауку, ощущает малейшие колебания этой связи, что произвело на меня сильное впечатление.
Работа была тяжёлой, а жизнь казалась бессмысленной. Я знакомился с ткачом Никитой Рубцовым — умным и беспокойным человеком с жаждой знаний, и с Яковом Шапошниковым, чахоточным слесарем и атеистом, знатоком Библии. Часто видеться с ними не удавалось, работа занимала всё время, а пекарь поддерживал связи с жандармами, находившимися по соседству. Работа теряла смысл из-за пренебрежения нуждами булочной и присвоения денег из кассы.
От Никифорыча я узнал об аресте Гурия Плетнёва и его отправке в Петербург, что вызвало внутренний конфликт. Книги учили гуманизму, но жизнь вокруг была иной — народ, о котором заботились студенты, оказался в моих глазах пьяным, вороватым и жадным. Не выдержав разрыва между идеалами и реальностью, я попытался покончить с собой, но промахнулся и ранил лёгкое, через месяц, смущённый, вернулся к работе в булочной.
В конце марта Хохол предложил мне работу в своей лавке в селе Красновидово. Переехав туда, я узнал, что его настоящее имя — Михаил Антоныч Ромась. Он снимал помещение у богатого мужика Панкова и торговал по низким ценам, что вызывало недовольство сельских богачей, особенно из-за созданной им артели садоводов. В деревне я познакомился с Изотом, умным и красивым мужчиной, которого обучал читать, а позже эта обязанность перешла ко мне. Михаил Антоныч считал, что крестьянам нужно не жалость, а образование и правильный образ жизни, что помогло мне примириться с собой.
В Красновидове я встретил и других интересных людей — Матвея Баринова и Кукушкина. Баринов был неисправимым фантазёром, а Кукушкин — искусным работником, но пользовался дурной славой из-за разведения кошек в бане для охоты на домашних птиц. Панков, сын местного богатея, женившийся по любви, относился ко мне неприязненно, и я отвечал ему тем же.
Сначала деревенская жизнь казалась мне чуждой, труд крестьян — тяжёлым, а отношение молодых мужчин к женщинам — циничным. Несколько раз меня пытались избить, но безуспешно, и я продолжал гулять по ночам, постепенно привыкая к новым условиям. Однажды утром на кухне произошёл взрыв: недоброжелатели Ромуся подложили в поленницу порох, но он отнёсся к происшествию спокойно, реагируя на раздражающие его поступки сдержанно и безжалостно.
Иногда к нам приезжала Мария Деренкова, которой нравились ухаживания Ромуся, тогда как я старался избегать с ней встреч. В июле пропал Изот, и вскоре выяснилось, что его убили, затопив лодку. Ромусь сообщил о намерении жениться на Марии, и я решил уехать из Красновидова, но в тот же вечер село подожгли. Мы с Ромусем и соседями пытались потушить пожар, однако он распространился, уничтожив несколько домов. Мужики подозревали Ромуся в поджоге, но, убедившись в его невиновности и отсутствии страховки, отступили. Изба Панкова была застрахована, и Ромусю пришлось уехать, продав оставшееся имущество. Он предложил мне позже переехать к нему, а Панков пригласил меня работать в свою лавку.
Я испытывал обиду и разочарование, не понимая, как добрые по отдельности люди могут становиться жестокими в толпе. Ромусь просил не делать поспешных выводов и обещал скорую встречу, которая состоялась лишь спустя пятнадцать лет после его очередной ссылки. После расставания с ним меня приютил Баринов, и мы вместе искали работу в деревнях. Баринов, не вынося монотонности, уговорил меня поехать на Каспийское море, где мы устроились на баржу, но были высажены в Симбирске за его рассказы с фантастическими сюжетами. Затем мы добирались до Каспия зайцами и присоединились к артели рыбаков на калмыцком промысле Кабанкул-бай.
